Новости

«Презренный реалист» и «подозрительный символист»: Леонид Андреев как родоначальник русского экспрессионизма.

Материал предназначен для лиц, старше 18 лет
Серебряный век в истории искусства России подарил отечественной и мировой литературе поистине удивительный ряд талантливейших писателей, поэтов и драматургов. Кажется, словно непрекращающиеся поколениями размышления творцов слова о самых сложных философских категориях – месте личности в мире, жизни и смерти, религии, власти, смысле бытия, любви и ненависти – именно в этот период достигли своей кульминации и в форме, и в содержании. Это время смелых литературных решений на фоне больших общественных и ценностных изменений, и это время родило огромное количество специфических поэтических форм и течений: начиная от целых «школ» (символисты, акмеисты, футуристы и др.), заканчивая частными приемами внутри них.
Но один из самых выдающихся писателей своего времени не нашел в своем творчестве исчерпывающих признаков, позволивших бы причислить его к одному из этих направлений. Это не помешало ему быть в литературном мире России начала ХХ века «первым (конечно, после Толстого)» писателем – и по его личному признанию, и по большой популярности. Речь пойдет о Леониде Андрееве, положившем начало экспрессионизму в русской литературе в тот период, когда на свет не появился даже сам термин.
Леонид Андреев. За столом (кресло сейчас находится в музее Л. Андреева в г. Орел).
Середина мая 1910 г.
«Кто я? — Для благороднорожденных декадентов — презренный реалист, для наследственных реалистов — подозрительный символист», − писал Андреев в личной переписке с Максимом Горьким.
Тогда писатель еще не подозревал, что невозможность подобрать уже готовую рамку для своего «автопортрета художника» продиктована только тем, что она еще не готова: ему предстояло вытачивать ее самостоятельно.
Появление Андреева в литературном поле связано с началом работы в газете «Курьер» в 1897 году, а первое признание пришло к писателю в связи с публикацией его рассказа «Баргамот и Гераська» всего через год после начала его карьеры. Первым уже закрепившимся в литературных кругах писателем, признавшим в Андрееве талант, был Горький, оказавший немалое влияние на известность первого русского экспрессиониста в мире прозы, а что еще важнее – он был его другом, пусть дружба эта и не продлилась всю жизнь. Первое время Андреева даже именовали «тенью» Горького, рисовали карикатуры и издевательски именовали писателя «подмаксимовиком». Впоследствии Андреев (своим творчеством в первую очередь) отстоял свое право на самостоятельность и уникальный талант.
Максим и «подмаксимовики»
(Карикатура Кока. "Искры", 1901)
Сам Горький вспоминал: «Он (Андреев) был удивительно интересный собеседник, неистощимый, остроумный. Хотя его мысль и обнаруживала всегда упрямое стремление заглядывать в наиболее темные углы души, но − легкая, капризно своеобычная, она свободно отливалась в формы юмора и гротеска».
Гротеск, о котором нередко упоминал Горький и целый сонм исследователей творчества писателя, действительно станет отличительной чертой творчества Андреева. Эта особенность его текстов впоследствии будет вызывать у читателей страх, а за ним самим закрепится репутация «певца ужасов», в его текстах то и дело станут узнавать «байронизм» и сравнивать с Эдгаром По в преобладании мрачных оттенков.
«Он пугает, а мне не страшно», − написал Лев Николаевич Толстой, когда все еще оказывал расположение творчеству Андреева.
Да, наверное, Льву Николаевичу и не было страшно, но нам и огромному количеству читателей-современников Андреева скрывать если не страх, то дискомфорт было и будет сложно. Первым таким «потрясением» для читательской публики явился рассказ «Бездна», в 1902 году вызвавший широчайший резонанс. История о студенте Немовецком и его возлюбленной Зиночке, в которой до предела натуралистично и жутко изображаются вещи за гранью соображений морали – избиение, изнасилование группой бродяг и даже намек (вполне очерченный и конкретный) на некрофилию – так потрясла публику, что имя Андреева совсем скоро было на устах практически у всех.
«Писатель страха», как еще называли Андреева, на самом деле пугал не столько детально описанной жестокостью, сколько степенью обличительности, в которой детальность играла только побочную, вспомогательную роль. Обилие и нагромождение этих деталей стали одним из примечательных черт андреевского экспрессионизма. Страх возникал как следствие: шокированные описанным изображением, читатели больше пугались, когда начинали думать об истоках деструктивного в человеке и о том, что вообще является первоисточником такой патологии в душе и мыслях, когда чужая беспомощность (бездыханное, но еще живое тело Зиночки) вызывает не ужас и сострадание, а перверсию в уме Немовицкого: «..будет почему-то хорошо, если она еще долго не проснется». Такие вещи заставляют невольно взглянуть не только внутрь героя, но и внутрь себя самого. Боясь обнаружить в себе что-то такое же страшное, публика предпочла пристально взглянуть сначала на Андреева.
Никто не мог взять в толк: сам писатель аморален, духовно извращен и пошл, или это в самом деле только попытка изобразить человека во всей его красоте и безобразии с хирургической непредвзятостью? Не в пользу самого Андреева вторили факты из его биографии: писатель часто лечился от «острой неврастении» (что всеми силами старался скрыть от журналистов), в юности и зрелости предпринимал попытки самоубийства, часто оказывался в затяжных запоях и в воспоминаниях современников у него было «все электрическое, нервное, раскаляющее, что в натуре его заключалось, изливалось чрез глаза, в виде световых или эфирных волн» (Борис Зайцев, русский писатель и переводчик).
С другой стороны, Горький вспоминал: «Андрееву человек представлялся духовно нищим; сплетенный из непримиримых противоречий инстинкта и интеллекта, он навсегда лишен возможности достичь какой-либо внутренней гармонии. Все дела его "суета сует", тлен и самообман. А главное, он — раб смерти и всю жизнь ходит на цепи ее».
С этой точки зрения глядеть на натуралистичные изображения жизни и людей в творчестве Андреева вернее. Критики то ставили в один ряд с Достоевским за уровень психологизма в произведениях, то клеймили простым «фокусником», играющим со словами без фундамента под ними. Но именно наличие этого общественного резонанса и рождение противоречивых позиций говорят о новаторстве Андреева. В этот период в его творчестве начинают возникать черты экспрессионизма, которые только усилятся в следующих его произведениях.
После выхода «Бездны» разговоры о рассказе очень долго не утихали. Известна история о том, как спустя некоторое время в газете «Курьер» появилось письмо от студента, носящего фамилию героя рассказа – Немовецкий – в котором юноша не отрицает произошедшего, но вносит ясность в некоторые детали: мол, описанного в финале произведения не произошло и он со своей возлюбленной смог вернуться в город, где им оказали помощь, вот только вместе они остаться не смогли – после случившегося студент Немовецкий стал испытывать к своей спутнице необъяснимую неприязнь, и их пути разошлись. Недолго после публикации письма, уже в другой газете, «Одесских новостях», появилось ответное письмо Зинаиды Немовецкой – теперь уже супруги описанного героя, который по ее признанию давно не студент, а инженер, и что опубликованное в «Курьере» письмо – фальсификация, не имеющая ничего общего с личностью ее супруга.
Конечно, никакого Немовецкого не было. Это была выходка Андреева. Письмо же Немовецкой, как отмечают исследователи, было, предположительно, написано писателем Владимиром Жаботинским с деликатной припиской в конце: «Письмо это доставлено нам по городской почте, между тем, по наведенной в адресном столе справке, никакой З. Немовецкой в Одессе на жительстве не значится. Ред.».
Не успела публика оправиться от «Бездны», как всего через год, в 1903 году вышло следующее произведение, с новой силой потрясшее читающее большинство, − повесть «Жизнь Василия Фивейского». В центре повествования – история сельского священника, путь его отречения от Бога; путь, усеянный горем, разочарованием, страхом и потерями. Последний сын рождается «идиотом», местные жители даже не могут на него глядеть. Жена погибает в пожаре.
Фрагмент спектакля "Жизнь Василия Фивейского" по повести Л. Андреева,
Ивановский драматический театр на Рыбаковском фестивале. 2019 год.
Фото: Дарья Шутова
Беды, выпадающие на его долю, объясняются в самой же первой строчке повести: «Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятием, он с юности нес тяжелое бремя печали, болезней и горя, и никогда не заживали на сердце его кровоточащие раны».

В последней сцене, во время отпевания покойника, мужика Семёна, священник, охваченный отчаянием, злобой, неопределенностью, «наклоняется к гробу, в опухшем лице он ищет движения жизни; приказывает глазами: „Да откройтесь же!“ — наклоняется ближе, ближе, хватается руками за острые края гроба, почти прикасается к посинелым устам и дышит в них дыханием жизни — и смрадным, холодно-свирепым дыханием смерти отвечает ему потревоженный труп».
Повесть, как и все последующие произведения Андреева, изобилует экспрессивными описаниями; звуки, цвета, запахи, чувства ложатся друг на друга, и это напряжение не отпускает ни героя, ни читателя. Несмотря на весь антирелигиозный пафос произведения, его пропустили в печать и даже достойно отметили в литературных кругах, в то время как с другой стороны, среди религиозных публицистов, Андреева страшно критиковали и обвиняли в надругательстве над самим христианством.
Автопортрет Леонида Андреева в зеркале и стереофотоаппарат Кодак с двумя объективами
Тяготение Андреева к тяжелым темам и его современники, и критики нашего времени объясняли по-разному, но одно их мнения объединяет: писатель что в жизни, что в текстах тянулся к «крайней степени» выражения, сделавшей его впоследствии выдающимся представителем русского экспрессионизма в литературе.
Корней Чуковский, знавший Андреева 15 лет, вспоминал: «Он не просто писал свои вещи, он был охвачен ими как пожаром. Он становился на время маньяком, не видел ничего, кроме нее; как бы мала она ни была, он придавал ей грандиозные размеры, насыщая ее гигантскими образами, ибо и в творчестве, как в жизни, был чрезмерен; недаром любимые слова в его книгах «огромный», «необыкновенный», «чудовищный». Каждая тема становилась у него колоссальной, гораздо больше его самого, и застилала перед ним всю вселенную… «» Он невольно перенимал у своих персонажей их голос и манеры, весь их душевный тон, перевоплощался в них как актер».
В следующие годы вышли одни из самых известных его произведений: «Красный смех» (1905), навеянный новостями о русско-японской войне, хотя говорящий о войне в целом; «Тьма» и «Иуда Искариот» (1907).

В «Красном смехе» Андреев наиболее ярко выступил как экспрессионист: одно только «цветовое» название говорит само за себя. Горький, тогда еще друг и соратник на литературном поле, назвал произведение «чрезвычайно важным, своевременным, сильным». Герой его произведения пытается вырваться не из одной конкретной войны, а выйти из этого пространства в принципе. Экспрессионистские черты наиболее ярко читаются в переходе из одного пространства в другое, где первое – жестокое, красное, небезопасное, а второе даже мельчайшими деталями вызывает покой и напоминает о доме.
«Мне так хорошо было сидеть в ванне, как прежде, и слушать знакомый голос, не вдумываясь в слова, и видеть все знакомое, простое, обыкновенное: медный, слегка позеленевший кран, стены с знакомым рисунком, принадлежности к фотографии, в порядке разложенные на полках. Я снова буду заниматься фотографией, снимать простые и тихие виды и сына: как он ходит, как он смеется и шалит. Этим можно заниматься и без ног. И снова буду писать об умных книгах, о новых успехах человеческой мысли, о красоте и мире».
Автохром Андреева. Корней Иванович Чуковский
Андреев работает с цветом на протяжении всего произведения, словно художник, вкладывающий в каждый мазок и изменение палитры особенный смысл. Война у него красная, воспоминания о доме пестрят другими цветами – голубым, зеленым, желтым. Писатель сменой цвета ознаменует движение внутри или снаружи героя; и только когда красный снова проникает в его жизнь, происходит внутренний слом. Такой способ описания уже давно знакомой читателю диагонали «война-мир» вызывают колебания не только на душевном уровне, но и помогают практически осязать их. Причем прием цветописи – совершенно не новшество в литературе, но Андреев в своей повести выводит ее на другой уровень, делает цвета не сопровождающими элементами сюжета, а вполне конкретными, порой главенствующими маркерами перемен в душе и окружении героя.
Такой талантливый писатель был обязан не только шестому, интуитивному чувству мира, но и первым пяти. В произведениях Андреева демонстрируется не просто мастерство слова, но взгляд настоящего художника, видевшего в мире вокруг себя нечто сокрытое от других. И часть этого сокрытого он умел скрупулезно вложить в текст. Андреев по собственному признанию «чуть ли ни с самого младенчества чувствовал страстное влечение к живописи», увлекался фотографией.
Автохром Леонида Андреева
Корней Чуковский, нередко гостивший у писателя и сам запечатленный на снимках Андреева, признавался: «Не было такого угла в его даче, который он не снял бы по нескольку раз. Иные снимки удавались ему превосходно − например, весенние пейзажи. Не верилось, что это фотография, − столько в них было левитановской элегической музыки».
Леонид Андреев умер в 1919 году в возрасте 48 лет от «паралича сердца» в Финляндии, находясь в эмиграции после непринятия октябрьской революции. Все творчество Андреева было пронизано сложными, мрачными темами: смертью, которую не покорит ни Бог, ни человек; одиночеством, настигающим и на войне, и в родном доме; протестом, справедливым или ослепленным ложными идеями. Его вклад оказался огромен: провокационность, резкость, неприкрытость его произведений стали предтечами русского экспрессионизма в литературе. Андреев, обличавший в человеческой душе все самое страшное и потаенное, хорошо видевший это в самой человеческой природе, обнаруживал в себе и большую любовь к людям. Ведь, если способен человек на большое зло, он в той же степени способен и на добро.
Л. Андреев на фоне репродукции картины Ф. Гойи
«Мне хочется создать себе какой-то особенный весенний сон. Забыть, что я болен; не считаться с действительностью и с людьми, поскольку они вне весны; грезить бывшим — и никогда не бывшим; чувствовать широкую, как море, беспредметную любовь ко всем, кого я любил и мог любить, кто прошел мимо меня, о ком я только догадываюсь…»
2026-02-14 22:13