Материал предназначен для лиц, старше 18 лет
Сравнивая книжные и журнальные редакции произведений братьев Стругацких, читатель раз за разом будет замечать странное несоответствие. Одни и те же слова то остаются в нетронутом виде, то маскируются многоточиями, а иногда и вовсе пропадают из текста. Причина всегда одна: “война с цензурой”, как сам это называл Борис Стругацкий.
Братья Стругацкие на балконе московской квартиры А. Стругацкого. 1980-е.
Источник: иллюстрация в журнале "Измерение Ф", Ленинград, 1990
Несмотря на свой творческий союз, Аркадий и Борис даже не жили в одном городе. Аркадий Стругацкий проживал в Москве, Борис - в Санкт-Петербурге. Однако писали они всегда вместе, чаще всего - в Комарово:
“Всегда вдвоем, всегда нос к носу, один за машинкой, другой рядом... предлагается фраза, обсуждается, редактируется, доводится до ума, заносится на бумагу, предлагается вторая фраза... и так – абзац за абзацем, страница за страницей, глава за главой”
Большая часть самой первой, личной редактуры у братьев проходила устно, а потому отследить количество черновиков становилось невозможным. Такая методика приводила к забавному результату: Борис признавался, что первые 2–4 года после написания текста помнил его почти наизусть.
Рукопись приносилась в журнал или газету, где попадала в руки местному редактору. У него литературная задача: работа с композицией и стилем, чтобы сделать текст более творчески совершенным. Однако редактор не имел права разрешить печать - тут начинался этап цензуры. В СССР ею занималось Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит), но чаще это был их прямой подчиненный - Областное управление по делам литературы и издательств (Обллит). Цель цензора - внести такие правки, чтобы при публикации ни автор, ни издание, ни сам цензор не попали в опалу властей.
Больше всего на текст влияла идеологическая цензура. В 1969 году в № 5 журнала “Нева” можно было прочесть сокращенную версию “Обитаемого острова” - героями ее были Максим Ростиславский и Павел Григорьевич (без фамилии). Однако вариант в Детгизе подвергся сильным изменениям. Главный редактор предъявил четкое требование: “Никаких русских! Чем меньше аналогий с СССР, тем лучше!” - и так Ростиславский превратился в Каммерера, а Павел Григорьевич - в Сикорски. Борис Стругацкий признавался, что в “новейшее время” они с Аркадием размышляли над “возвращением к истокам”, но к тому времени и Каммерер, и Сикорски стали героями нескольких отдельных повестей, поэтому братья отказались от этой идеи.
Золотая статуя Ленина над Свердловском в книге “Возвращение” - другое наставление редактора Детгиза, считавшего, что XX век невозможен без такого монумента.
Рукопись приносилась в журнал или газету, где попадала в руки местному редактору. У него литературная задача: работа с композицией и стилем, чтобы сделать текст более творчески совершенным. Однако редактор не имел права разрешить печать - тут начинался этап цензуры. В СССР ею занималось Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит), но чаще это был их прямой подчиненный - Областное управление по делам литературы и издательств (Обллит). Цель цензора - внести такие правки, чтобы при публикации ни автор, ни издание, ни сам цензор не попали в опалу властей.
Больше всего на текст влияла идеологическая цензура. В 1969 году в № 5 журнала “Нева” можно было прочесть сокращенную версию “Обитаемого острова” - героями ее были Максим Ростиславский и Павел Григорьевич (без фамилии). Однако вариант в Детгизе подвергся сильным изменениям. Главный редактор предъявил четкое требование: “Никаких русских! Чем меньше аналогий с СССР, тем лучше!” - и так Ростиславский превратился в Каммерера, а Павел Григорьевич - в Сикорски. Борис Стругацкий признавался, что в “новейшее время” они с Аркадием размышляли над “возвращением к истокам”, но к тому времени и Каммерер, и Сикорски стали героями нескольких отдельных повестей, поэтому братья отказались от этой идеи.
Золотая статуя Ленина над Свердловском в книге “Возвращение” - другое наставление редактора Детгиза, считавшего, что XX век невозможен без такого монумента.
Борис вспоминает: “Мы (не имея ничего против В.И., разумеется) отчетливо чуяли во всем этом залипуху и конъюнктуру, но однако же отказаться никак не могли. Да на каком бы основании могли мы тогда отказаться? В последних переизданиях романа я эту статую с наслаждением вымарал. Хотя пальцем не тронул множество других идеологических благоглупостей, которые были вставлены некогда в роман по велению сердца и вследствие соответствующих своему времени убеждений авторов”
Более забавными братьям казалась языковая цензура. Особое место занимала, конечно, политика против нецензурной брани.
Борис пишет: “Какой там мат! Автору пришлось бы сражаться за слово «раздолбаи» и за несчастную «плешь». Не употребляют советские воины таких слов! Поэтому невозможно себе представить, на каком жиденьком монастырском пайке сидели мы все в этом (и не только в этом, разумеется) смысле. Между тем, наше мнение по поводу ненормативной лексики всегда было вполне либерально. Мата в литературном произведении должно быть ровно столько, сколько его требуется для создания атмосферы максимальной достоверности”
Всеволод Ревич, советский и российский прозаик и редактор, вспоминал о некоторых привычках одного из братьев: “Впрочем, я определенно знаю слово, которое принадлежало лично Аркадию. Он безраздельно распоряжался, простите, словом «задница». В тех редких случаях, когда мне выпадало быть их редактором, и я находил означенную лексему, употребленную более трех раз на странице, в двух случаях я ее все же вычеркивал, почему-то уверенный, что уж по крайней мере Борис меня извинит. В конце концов удавалось уговорить и Аркадия в том, что излишняя экспрессивность так же нехороша, как и однообразие. Тогда Аркадий бурчал что-то вроде “Ладно...”, брался за голову и, зачеркнув этот научный термин, вписывал новый, после чего за голову хватался уже я.…”
Порой цензура доходила до абсурда: в 50-е невозможно было написать о планете Уран, ведь Уран — это еще и уран, а все радиоактивные элементы находились под “цензурным запретом”. Другой деятель увидел в слове “абракадабра” зашифрованное выражение. Редактору Стругацких пришлось вступить в полемику о том, что это действительно существующее слово, известное любому интеллигентному человеку.
Когда началась редактура повести “Хищные вещи века”, на Стругацких посыпались обвинения в революционной пропаганде. После выхода книги в свет, в “Литературной газете” написали, что они подрывают основы марксистско-ленинского учения. При подготовке рукописи Стругацкие и сами чувствовали, что ненамеренно начинают ставить под сомнения догмы правящей партии. Именно тогда у них впервые появилась осознанная потребность писать так, чтобы текст прошел через цензуру и был напечатан. Это привело к рождению “Улитки на склоне”, однако она все еще более 20 лет лишь урывками публиковалась в разных изданиях. Одной из проблем текста был вопрос этики фундаментальных устоев общества, и Стругацкие понимали, что не могут позволить себе слишком очевидных параллелей с реальностью. В их творчестве появилась концепция “неконтролируемого подтекста”: описание мира, который они видели вокруг, но рассказ о нем как о нечто несуществующем. Игра подтекстами позволила Стругацким вести диалог с читателем без риска для себя.
Середина 70-х принесла в жизнь братьев много волнений: начался уголовный процесс против писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, обвинявшихся в написании и передаче для напечатания за границей произведений, «порочащих советский государственный и общественный строй». Ощущение неправильности происходящего не покидало братьев, и внутренняя злость нашла отражение в “Сказке о Тройке”. Текст изначально планировался как продолжение юмористической повести “Понедельник начинается в субботу”, но заказчик - Детгиз - отказался печатать рукопись. Отрывок почти появился в издании “Знание-сила”, но один из курирующих журнал идеологов узнал себя в персонаже клопа-Говоруна. Редакцию попытались разогнать, и журнал чуть не закрылся. В 1968 году “Сказка о Тройке” была опубликована в “Ангаре”, чем вызвала всплеск общественного недовольства. В следующем году на бюро Иркутского обкома партии текст была признан идейно вредным. Решение было опубликовано в профессиональном ежемесячнике “Журналист”. Вскоре цензурно-редакторский аппарат нашел окончательное решение: Стругацких перестали печатать. Все издательства понимали негласный указ: не публиковать фантастику и в особенности не вести дел со Стругацкими.
Когда началась редактура повести “Хищные вещи века”, на Стругацких посыпались обвинения в революционной пропаганде. После выхода книги в свет, в “Литературной газете” написали, что они подрывают основы марксистско-ленинского учения. При подготовке рукописи Стругацкие и сами чувствовали, что ненамеренно начинают ставить под сомнения догмы правящей партии. Именно тогда у них впервые появилась осознанная потребность писать так, чтобы текст прошел через цензуру и был напечатан. Это привело к рождению “Улитки на склоне”, однако она все еще более 20 лет лишь урывками публиковалась в разных изданиях. Одной из проблем текста был вопрос этики фундаментальных устоев общества, и Стругацкие понимали, что не могут позволить себе слишком очевидных параллелей с реальностью. В их творчестве появилась концепция “неконтролируемого подтекста”: описание мира, который они видели вокруг, но рассказ о нем как о нечто несуществующем. Игра подтекстами позволила Стругацким вести диалог с читателем без риска для себя.
Середина 70-х принесла в жизнь братьев много волнений: начался уголовный процесс против писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, обвинявшихся в написании и передаче для напечатания за границей произведений, «порочащих советский государственный и общественный строй». Ощущение неправильности происходящего не покидало братьев, и внутренняя злость нашла отражение в “Сказке о Тройке”. Текст изначально планировался как продолжение юмористической повести “Понедельник начинается в субботу”, но заказчик - Детгиз - отказался печатать рукопись. Отрывок почти появился в издании “Знание-сила”, но один из курирующих журнал идеологов узнал себя в персонаже клопа-Говоруна. Редакцию попытались разогнать, и журнал чуть не закрылся. В 1968 году “Сказка о Тройке” была опубликована в “Ангаре”, чем вызвала всплеск общественного недовольства. В следующем году на бюро Иркутского обкома партии текст была признан идейно вредным. Решение было опубликовано в профессиональном ежемесячнике “Журналист”. Вскоре цензурно-редакторский аппарат нашел окончательное решение: Стругацких перестали печатать. Все издательства понимали негласный указ: не публиковать фантастику и в особенности не вести дел со Стругацкими.
Борис Стругацкий писал, что цензура приводила только к существенным потерям в тексте - "мучительно и дьявольски болезненно". Однако не отрицал, что именно это закалило его и Аркадия как писателей: они не могли молчать о проблемах современного им дня. "Социальные занозы" на то и занозы, чтобы гноиться и болеть. И какую бы фантастическую идею ни клали мы в основу повествования, занозы эти, даже помимо желания нашего, при первом удобном случае вылезали наружу во всей своей болезненной красе и требовали, чтобы о них не забывали."