Сравнивая книжные и журнальные редакции произведений братьев Стругацких, читатель раз за разом будет замечать странное несоответствие. Одни и те же слова то остаются в нетронутом виде, то маскируются многоточиями, а иногда и вовсе пропадают из текста. Причина всегда одна: “война с цензурой”, как сам это называл Борис Стругацкий.
Братья Стругацкие на балконе московской квартиры А. Стругацкого. 1980-е.
Источник: иллюстрация в журнале "Измерение Ф", Ленинград, 1990
“Всегда вдвоем, всегда нос к носу, один за машинкой, другой рядом... предлагается фраза, обсуждается, редактируется, доводится до ума, заносится на бумагу, предлагается вторая фраза... и так – абзац за абзацем, страница за страницей, глава за главой”
Борис вспоминает: “Мы (не имея ничего против В.И., разумеется) отчетливо чуяли во всем этом залипуху и конъюнктуру, но однако же отказаться никак не могли. Да на каком бы основании могли мы тогда отказаться? В последних переизданиях романа я эту статую с наслаждением вымарал. Хотя пальцем не тронул множество других идеологических благоглупостей, которые были вставлены некогда в роман по велению сердца и вследствие соответствующих своему времени убеждений авторов”
Более забавными братьям казалась языковая цензура. Особое место занимала, конечно, политика против нецензурной брани.
Борис пишет: “Какой там мат! Автору пришлось бы сражаться за слово «раздолбаи» и за несчастную «плешь». Не употребляют советские воины таких слов! Поэтому невозможно себе представить, на каком жиденьком монастырском пайке сидели мы все в этом (и не только в этом, разумеется) смысле. Между тем, наше мнение по поводу ненормативной лексики всегда было вполне либерально. Мата в литературном произведении должно быть ровно столько, сколько его требуется для создания атмосферы максимальной достоверности”
Всеволод Ревич, советский и российский прозаик и редактор, вспоминал о некоторых привычках одного из братьев: “Впрочем, я определенно знаю слово, которое принадлежало лично Аркадию. Он безраздельно распоряжался, простите, словом «задница». В тех редких случаях, когда мне выпадало быть их редактором, и я находил означенную лексему, употребленную более трех раз на странице, в двух случаях я ее все же вычеркивал, почему-то уверенный, что уж по крайней мере Борис меня извинит. В конце концов удавалось уговорить и Аркадия в том, что излишняя экспрессивность так же нехороша, как и однообразие. Тогда Аркадий бурчал что-то вроде “Ладно...”, брался за голову и, зачеркнув этот научный термин, вписывал новый, после чего за голову хватался уже я.…”
Борис Стругацкий писал, что цензура приводила только к существенным потерям в тексте - "мучительно и дьявольски болезненно". Однако не отрицал, что именно это закалило его и Аркадия как писателей: они не могли молчать о проблемах современного им дня. "Социальные занозы" на то и занозы, чтобы гноиться и болеть. И какую бы фантастическую идею ни клали мы в основу повествования, занозы эти, даже помимо желания нашего, при первом удобном случае вылезали наружу во всей своей болезненной красе и требовали, чтобы о них не забывали."